Он нашёл меня в камере смертника • Читать онлайн

В одиночке, в камере смертника, ожидая ответа на свое ходатайство о помиловании, я провел к тому времени уже около трех лет. Новоприговоренного к смертной казни завели ко мне перед вечерней проверкой. Мы познакомились. Я лежал и слушал. Он ходил и рассказывал…

От автора: «Свидетельство» состоит из двух частей, написанных мною в разное время. Первая в 2000 году, вторая в 2003 году. Инициатором появления «Свидетельства» был настоятель московского храма святого Бессребренника Космы и Дамиана, мой духовный руководитель, один из самых дорогих для меня людей, отец Александр Борисов.

Появление этой публикации, тем более под моей фамилией, могли причинить существенный вред моим родным и знакомым. С учётом этого мною, с разрешения отца Александра, при изложении материала были несколько изменены мои автобиографические данные, а также фамилии потерпевших и иные, малозначительные, не искажающие сути повествования детали. К тому же публикация должна была выйти под псевдонимом.

Однако, волею случая статья вышла под моим подлинным именем. Автобиографические смещения и прочая ретушь оказались бесмысленными — так было угодно Ему. Поэтому вторая часть «Свидетельства», написанная мною также по рекомендации отца Александра, как дополнение и продолжение к статье, опубликованной в журнале «Звезда», повествование полностью документальное. Прошу читателя иметь в виду эти обстоятельства.

С уважением, автор

Глава первая.

В одиночке, в камере смертника, ожидая ответа на свое ходатайство о помиловании, я провел к тому времени уже около трех лет. Новоприговоренного к смертной казни завели ко мне перед вечерней проверкой. Мы познакомились. Я лежал и слушал. Он ходил и рассказывал. Вместе с приятелем он убил двух таксистов. Во всем происшедшем он винил только роковое стечение обстоятельств, только случайность. Я слушал его и про себя отмечал, что причину своей катастрофы он объясняет точно так же, как еще год-два тому назад объяснял причину своего преступления и я.

Совпадение было еще в одном: и его и моя биографии до совершения убийства складывались под одним и тем же знаком — под знаком как будто ничем не мотивированной везучести. Отличительным было лишь то, что если я о своей везучести всю свою жизнь лишь догадывался, все свои удачи больше приписывал собственной неординарности, то сокамерник, в отличие от меня, в свою везучесть верил как в абсолютную реальность. Когда я, спустя полтора месяца после нашего знакомства, предложил ему писать ходатайство о помиловании, он отказался. Он сказал, что его не расстреляют и так.

Подробности его дела к этому моменту я уже знал и как бывший юрист видел, что никаких особенных шансов избежать расстрела у моего сокамерника нет. Считая занятую им позицию абсурдной, я попробовал выяснить у него, на чем основана его уверенность, и однажды он объяснил.

Он заявил мне, что его не могут расстрелять потому, что он — везучий, что он просто обречен на то, чтобы уходить от возмездия. «Я, — говорил он, — сотни раз оказывался перед риском возмездия, когда казалось — все, на этот раз уж точно — конец! Но всякий раз, вопреки всем законам вашего здравого смысла и логики, снова и снова, в самую последнюю секунду, обязательно случалось что-то такое, что мгновенно меняло всю ситуацию и буквально выхватывало меня из-под удара. Так было всегда! Так будет и теперь!»

Это отдавало патологией, но я обратил внимание на то, что его убеждения, в своей основе, были вполне созвучны буквально еще вчерашним моим. Я не формулировал их вслух, но на уровне подсознания они присутствовали всегда и во мне; и очень часто именно они могли быть отправной точкой и объяснением многих и моих поступков. Я слушал сокамерника и видел перед собой почти те же, что испытывал когда-то и сам, переживания. Почти тот же опыт, только в стадии крайности — доведенный, скорее всего очень активным встречным откликом, до состояния извращения — до суеверия.

Ничего из того, что я успел увидеть, глядя из окна камеры смертника, я от моего сокамерника не утаивал. Я сказал, что покровительствующая ему сила, то, во что он верит как в своего индивидуального спасателя, вовсе не тайна (как считал он), а известна давно, изучена, разоблачена и именуется просто — дьяволом.

Сокамерник возразил, как возразят многие. Он сказал, что в существование дьявола он не верит. Он сказал, что если даже допустить, что дьявол все-таки существует, то уже по всему тому, что о нем пишут и говорят, он, то есть дьявол, есть символ Зла, есть само Зло. А потому делать Доброе: защитить человека, помочь ему избежать наказания, помочь преодолеть какое-то препятствие — дьявол не может уже по одной лишь своей зловредной, дьявольской, ненавидящей человека сути.

Приводя конкретные примеры из своей личной жизни, я попытался убедить его в том, что очень часто свое зло дьявол творит именно под видом добра. Что, не вникая в суть вещей, мы то и дело принимаем за добро то, что на самом деле никаким добром не является, — принимаем подаваемое нам яблоко, не подозревая, что оно пропитано ядом. «Мы совершаем проступок, — говорил я, — и дьявол делает все, чтобы увести нас от совершенно заслуженного нами наказания. От наказания справедливого, необходимого как лекарство — горькое, но возвращающее нам пошатнувшееся было здоровье. Смысл подобного дьявольского «спасания» в том, чтобы, «спасенные» от справедливого возмездия и раз, и другой, и третий, мы в конце концов уверовали в собственную «везучесть», в безнаказанность, в то, что принцип: «что посеешь, то и пожнешь», на нас лично не распространяется, да и существует ли такой закон вообще? Дьявол предохраняет нас от падения в песочницу, для того чтобы чуть позже, когда мы расслабимся и дезориентируемся, столкнуть нас в бездну; «спасает» от записи в дневник, от лишения мороженого, потом от выговора за опоздание на работу и от штрафа за переход улицы, потом от статьи с санкцией до трех лет лишения свободы. «Спасает» до тех пор, когда, наконец-таки уверовавшие в собственную непотопляемость как в закономерность, мы, нарушая запрет за запретом, переступим и последний — единственным наказанием за нарушение которого может быть уже только смертная казнь. Когда мы переступаем и эту, последнюю черту, игра заканчивается: в камеру смертника дьявол предпочитает не входить. Он доводит нас только до порога, дверь захлопывается, и человек остается один. Один на один с изувеченным собой и своим крахом».

Теперь я знаю: я не любил моего сокамерника, я плохо желал его спасения, и потому ни одному моему слову он не поверил, и в один из дней за ним пришли, и он так и ушел — обманутый и брошенный, так и не пожелавший согласиться с тем, что та незримая сущность, та таинственная сила, которую он назвал своей Везучестью, гарантом безопасности и неистребимости, на этот раз ведет его к смерти.

Его расстреляли.

Я живу. Надеждой сказать этим своим обращением что-то новое, до этой минуты неслыханное, не тешусь. Мои слова скорее исполнение личного долга, всего лишь еще одно к миллионам других таких же, очередное свидетельство в изобличение жизненной концепции, строящейся на законах религии Случайности-Везучести.

Я родился и вырос в удаленном от всяких центров селе. Семья — десять душ: отец — шофер, мать — рабочая полеводства и восемь человек нас, детей, которым разрешалось все: не допить молоко, не застегивать верхнюю пуговицу, прыгать с сарая — за исключением одного: никогда не применять в своем лексиконе слов «не смог», «не успел», «недослышал» и прочих аналогичных им по смыслу. Неискренность — осуждалась. Недобросовестность — преследовалась. Самым позорным считалось — струсить.

Старшим из детей был я. Это обязывало быть примером, во всем первым: научить младших, защитить от чужих на улице, ответить за всех за разбитое стекло. Отклонений в развитии у меня не было, все, за что брался, давалось мне легко и просто, и потому с обязанностями старшего я справлялся.

Как предполагаю теперь, по прошествии лет, возможно, это мое старшинство в семье, никем особо не контролируемое, не поправляемое, и стало первым, что, вместе с формированием во мне чего-то полезного, способствовало развитию во мне и таких дурных качеств моего характера, как самоуверенность и заносчивость, — ставших однажды роковыми.

Лидерство среди сверстников далось мне тоже без особых усилий. Началось все с того, что мать очень рано научила меня читать — в совхозную библиотеку я был записан, когда мне не исполнилось и пяти лет. Телевизоров в селе еще не было, потому в среде моих погодков всякий, имевший что рассказать, сразу же становился центром внимания. Я же читал запоем, истории и сказки мог рассказывать часами. Благодаря чтению я был наиболее информированным в своей среде, а потому очень скоро было признано, что все, что исходит из моих уст, — сомнению подлежать не может. Толкнул ли Гриша Машу, или она сама растянулась — спрашивали у меня. Будем играть в футбол или в пекаря? — я выбирал футбол, и мы играли в футбол. Пройти первым по трубе над оврагом, первым кинуть камнем в прилаженную на куст бутылку, первым примерить новую Петькину фуражку — мне доставалось как само собой разумеющееся.

Все это, видимо, было еще одной причиной, послужившей буйному возрастанию во мне самомнения и самолюбия.

Где-то там же, в детстве, в мою жизнь начали вкрапливаться и первые элементы «Случайности» и «Везучести». В момент ли, когда отцовский ремень каким-то «чудесным» образом оказался завалившимся за сундук. В день ли, когда я «совершенно случайно» попал камнем в голову соседской Любаше, а она «случайно» подумала, что камень в нее швырнул ее брат, и мне «повезло».

Ни одной серьезной неприятности не произошло со мной и за весь период моей учебы в школе. Я был сплошным отличником, рисовал, декламировал, занимался спортом, и потому любое нарушение сходило мне с рук — даже такое, как выстрел (правда, нечаянный) во время урока биологии, — мне «повезло», про выстрел ни отец, ни мать так никогда и не узнали. Я сжег в лингафонном кабинете магнитофон, вместе с приятелем мы взломали шкаф в кабинете географии и выкрали там 15 компасов — и мне снова «везло».

Прогрессировавшему во мне тщеславию и честолюбию учителя не придавали значения, будучи дезориентированными моими успеваемостью и активностью. У родителей, занятых общественным производством, времени на нас не оставалось. Потому какого-либо воспитательного влияния со стороны взрослых, чьего-то целенаправленного воздействия на формирование моих взглядов и принципов — я на себе не испытывал никогда. Моими воспитателями, как и у большинства, всегда оставались я сам и ситуация дня.

Закончив школу, я поступил в Саратовский юридический институт. Для наглядности, насколько легко давалась мне учеба в этом заведении, скажу, что за четыре этих года я успел дополнительно выучиться на шофера, закончил курсы машинописи и экскурсоводов и выполнил норматив мастера спорта по боксу. И каждое новое достижение становилось очередной ступенькой к возрастанию моей гордыни: получаемое от Бога я приписывал одному лишь собственному усердию.

Не оставляло все эти четыре года меня и мое «Везение» — его инициатору необходимо было поддерживать во мне уверенность в собственной исключительности, в том, что нет такой неприятности, из которой бы я не вышел сухим из воды. В подтверждение этого приведу два примера.

Однажды, «совершенно случайно», я оказал услугу одному человеку. Взять предложенные мне за работу деньги моя гордыня мне уже не позволила. Приняв мой жест за великодушие, человек предложил мне свою дружбу. Спустя время случилось так, что мне вдруг отказали в предоставлении места в общежитии. Как выходец из многодетной семьи я принадлежал к числу льготников. Я пошел по инстанциям. Мне объяснили, что по чьей-то невнимательности меня просто случайно забыли внести в списки, но исправить что-либо теперь уже невозможно, так как все места уже распределены — все занято.

Средств на частную квартиру я не имел. Но главным было то, что я должен был расписаться в собственном бессилии на глазах у всех друзей и знакомых. Моему самолюбию был брошен открытый вызов, опыта компромиссов у меня не было, проигрывать я не умел и не желал этому учиться, и я не придумал ничего лучшего, как только устроить перед приемной ректора сидячую забастовку. Узнать, однако, о моей забастовке никто в институте не успел, так как, просидев минут 15, я вдруг увидел идущего по коридору, не имевшего к нашему институту совершенно никакого отношения, моего знакомого.

Узнав о моей проблеме, он зашел к ректору, а еще через полчаса я держал в руках ордер не только на себя, но и на своего, не имевшего абсолютно никаких прав на место в общежитии, друга.

Второй случай был связан с экзаменами. Во время сессии я уехал на соревнования и пропустил экзамен по трудовому праву. Когда я пришел на кафедру за разрешением на пересдачу, профессор предупредил меня, что у него традиция: тем, кто сдает экзамен не с основной группой, он выше тройки не ставит. Тройка меня не устраивала. В тот вечер я был у знакомого на даче, в разговоре упомянул и о профессоре с его традицией. Знакомый велел, чтобы я принес ему мою зачетную книжку. Через день я получил ее обратно. С пятеркой.

Я мог бы привести еще десяток примеров, свидетельствующих о том, что инициатор всех этих «случайностей» и «везений» упорно приучал меня к мысли о том, что там, где для других действует правило, для меня действует исключение. И усилия эти без результата не оставались: я все больше укреплялся в мысли о том, что я действительно принадлежу к избранному кругу сильных, тех, кто, поставив задачу, умеет добиваться своей цели (в то время как на самом деле это был миф).

Что же касается моего саратовского знакомого, то позже я узнал, что его называют неофициальным хозяином города, — направление, по окончании института, я получил по его же протекции. Я шел опять вне правил: все ехали туда, куда их посылало министерство, я ехал туда, куда захотел поехать сам.

По месту прибытия я был назначен на должность следователя горпрокуратуры. Могущество моего саратовского знакомого на область моего нового местопребывания не распространялось, но для инициатора моей «везучести» это мое перемещение из одной области в другую препятствием не было: он уже шел за мной неотвязно — и я снова оказался на особом положении.

Особость заключалась в том, что заместитель прокурора области оказался моим земляком, бывал когда-то в нашем селе, более того — был бывшим боксером и тоже не слушал ничего, кроме Высоцкого.

В год моего прибытия к месту службы прокуратурой области было возбуждено уголовное дело по факту хищения драгоценных камней с предприятия по производству бриллиантов. Делу был присвоен двузначный номер, то есть оно было отнесено к категории дел исключительной государственной важности. И конечно же, его расследование было доверено наиболее квалифицированным работникам. Мой же следовательский опыт к моменту возбуждения этого дела исчислялся едва ли четырьмя месяцами. Однако, вопреки нормам и правилам, я тоже был включен в состав бригады.

Смысл подобных включений состоит в том, что участие следователя в расследовании дел, имеющих наиболее актуальное значение, всегда являлось эффективнейшим средством для получения наград и чинов. Тем самым — мне были созданы самые благоприятные стартовые условия для устроения карьеры.

Расчет, конечно же, оправдался, по итогам расследования я был представлен к досрочному получению звания, был объявлен подающим надежды и сразу же был командирован в один из районов области для расследования дела о хищениях в системе Агроснаба.

Занимаясь Агроснабом, я сделал лишь то, что сделал бы на моем месте любой. Результат, однако, получился самый неожиданный: оказалось, что дел подобной категории в области еще не было, мое оказалось первым — материалы были опубликованы в Бюллетене Прокуратуры РСФСР, в разделе «Положительный опыт». Меня хвалили, меня ставили в пример, по мне призывали равняться. Моя гордыня поднялась еще на уровень.

По возвращении из командировки я женился, получил квартиру, начал обустройство, но вскоре снова был вызван, теперь уже в Москву, включен в состав следственной группы Прокуратуры СССР и направлен в одну из союзных республик.

Чтобы подчеркнуть, какой, тем самым, подарок был сделан моему тщеславию, скажу лишь, что руководству Прокуратуры Союза я был представлен как один из лучших следователей области; я был включен в состав бригады, состоявшей из следователей по особо важным делам, советников юстиции, в то время как сам имел звание лишь юриста 3-го класса (полковники и лейтенант) и в органах проработал какие-то год и восемь месяцев.

Новое дело оказалось сверхактуальным, так называемым в те годы «Делом № 1», находящимся под личным контролем Генсека ЦК КПСС Андропова. В Россию я вернулся только через 2 года. От предложения руководителя бригады остаться в следственном аппарате Союза я отказался. Отказался по возвращении домой и от перевода и в область, и в республику.

Причин было несколько. Во-первых: мое честолюбие было удовлетворено полностью — как следователь я состоялся и был признан на всех уровнях, а чины и звезды меня так и не заинтересовали.

Во-вторых, я уже сообразил, что семья важнее работы.

В-третьих, я уже успел усвоить, что быть следователем самостоятельным и независимым, то есть поступающим при решении вопроса: карать или миловать? — не как от тебя потребуют, а как посчитаешь нужным сделать сам, руководствуясь лишь собственными принципами, собственным пониманием вещей, — можно только оставаясь в самом низовом звене прокурорской системы, то есть — на уровне района. Чем выше уровень (область, республика, Союз) — тем меньше свободы действий.

Таким образом, получалось, что именно районный уровень наиболее соответствовал степени моих амбиций — привычке ставить собственное мнение выше других.

Совокупность этих и некоторых других причин и побудила меня остаться в районе.

Задержусь на этом временнум промежутке несколько еще, так как именно этот год, год моего возвращения из командировки, считаю временем наиболее быстрых перемен моего мировоззрения — в сторону деградации и распада.

Первая часть книги

– Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4

Вторая часть книги

Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12

Он нашёл меня в камере смертника • Читать онлайн: 5 комментариев

  1. Спасибо большое за издательство, написано очень четко, красочно, грамотно и интересно.очень хочется продолжения.Еще раз спасибо.

  2. Слава Иисусу.Чуден наш Господь.Да благословит тебя Господь за прекрасное свидетельство Его любви.

  3. Скажите, а в электронном виде можно как-нибудь скачать эту книгу? желательно txt.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *