Он нашёл меня в камере смертника / Глава пятая

Загорелось глубокой ночью. Зимой. Мне было около десяти. Мачеха разбудила меня сбегать посмотреть не отелилась ли корова. Ночь была морозной и темной. Не совсем проснувшийся, я уловил запах гари, когда добежал уже до середины двора — повернул голову и увидел огонь.

Магазин СМУ был расположен от нас через забор. Горел его деревянный склад. Промежуток между боковой стеной склада и нашим сараем был забит сеном. Коснись огонь сена — сгорит не только наш сарай, но и все остальные, стоявшие один к другому впритык по всей длине улицы.

Народ сбежался мгновенно, но погасить пожар подручными средствами было уже невозможно.

Я стоял на сугробе в огороде, метрах в тридцати, стерег, чтоб не разбежался согнанный туда из сараев скот. Огонь меж тем охватил уже весь склад. Сено уже дымилось. Ко всему внезапно налетел ветер. Факел пламени резко наклонился в сторону сенника, полетели искры, кто-то бросился гасить их, кто-то закричал. Закричал и я.

Все, что я знал к своим десяти годам о Боге, сводилось к тому, что слово такое действительно существует — попадалось иногда в книжках. И, тем не менее, закричал я действительно к Нему. Отсутствие знаний о Боге не исключает знание Бога — запрокинул голову и закричал прямо в небо: «Бог! Сделай, чтоб сено не загорелось!» Закричал мысленно, но изо всех сил, на какие был способен.

Каким-то краем сознания тогда же успел заметить про себя одну особенность: небо оказалось невероятно низким и черным. И чернота была необыкновенной, как в плесах — густой, как будто замершей, но в глубине своей живой и движущейся. И еще было много звезд. Невероятно больших и молочно-белых. И со светом не из себя, как обычно, а внутрь себя. Впечатление было такое, словно всегда высокое небо на какую-то секунду оказалось лежащим прямо на земле.

По длительности это был какой-то миг. По сути — что-то похожее на выход за пределы себя, секундный приступ, очнувшись от которого, я тут же снова переметнулся всем своим существом в пожар, в его гул и суматоху. И допускаю, что окажись в тот момент кто-либо рядом со мной и напомни мне о моем, имевшим место не более как мгновение назад, вопле, я бы поклялся, что ничего подобного не было. И отрицал бы все не потому, что не хотел бы в этом признаться, а только из-за того, что уже в следующий миг после вскрика абсолютно ничего не помнил. Все словно бы стерлось, мгновенно уничтожилось, в действительности же только забылось, надолго, на целых два десятилетия.

А сено не загорелось: чему быть — того не миновать. Уже в следующую секунду после моего крика что-то произошло. Разом исчез ощущавшийся даже мною, отстоявшим от пожарища на столь отдаленном расстоянии, жар. Факел пламени сначала выпрямился, затем повалился в противоположную сторону и стал стремительно опадать.

Потом говорили всякое. И что случайно переменился ветер. И что товара на стеллажах в этой стороне, к нашему сену, было поменьше. И про растаявший на скирде снег. Работая впоследствии следователем, я провел по разным делам десятки пожаротехнических экспертиз. Объяснить то невозгорание нашего сена известными законами физики невозможно. И большинство в конце-концов тогда так и признало: «на кота широко, на собаку узко» — чудо.

А лично мне тогда было абсолютно без разницы: ветер ли, чудо ли — мы не сгорели. Мои кролики-велики остались целыми, а что до остального, то меня оно, как я считал, совершенно не касается… А сегодня в акафисте читаю: «иде же Бог хочет — побеждается естества чин».

С той ночи прошло двадцать три года. Последнее заседание суда состоялось 7 сентября. За разбойное нападение, сопряженное с убийством кассира и сопровождающего его лица, я был приговорен к смертной казни, брат — к 13 годам лишения свободы. Потом все одним кадром: аплодисменты части зрителей (очень неожиданные), последние поручения брату, возвращение из суда в СИЗО в «стакане», сбривание усов (тоже почему-то удивившее), переодевание, камера смертника № 37. Уже хорошо знакомая.

… Это было в начале восьмидесятых. В составе бригады я расследовал дело о хищении бриллиантов. Обвиняемых было около двухсот человек, дело в суд направлялось по мере расследования отдельных эпизодов. То есть, в то время, как в отношении отдельных лиц все еще продолжалось следствие, в отношении других были уже вынесены приговоры. Четыре из них — к исключительной мере.

Однако в связи с тем, что по находящимся еще в стадии расследования эпизодам приговоренные к расстрелу являлись основными свидетелями, работа с ними продолжалась и после вынесения им приговоров.

Я приходил к ним в течение шести месяцев. В самом начале возникла небольшая неувязка чисто технического характера.

Суть. Я жил в гостинице недалеко от следственного изолятора, потому приходил туда чуть раньше других посетителей. Кабинет же для проведения процессуальных действий в корпусе, где содержались смертники, был всего лишь один. И потому получалось: «кто раньше встал, тому и сапоги». Занимая его раньше всех и на весь день, я тем самым лишал других следователей и адвокатов возможности работать с их клиентурой.

Посыпались жалобы. Мы предложили руководству позволить мне работать с моими смертниками прямо в их камерах. С учетом того, что менее обременительного варианта решения проблемы найдено не было, а также приняв во внимание, что мои «бриллиантщики» хотя и числились в графе «особо опасные», но не были ни насильниками, ни убийцами, администрация на этот невероятный прецедент согласилась.

Сами же смертники ни каких претензий ко мне не имели, понимали, что лично моей вины в том, что их приговорили к высшей мере, нет, а потому относились ко мне терпимо.

В камеру меня заводили в 9 часов, выводили — в 17. В течение всего дня я находился под замком вместе со смертником или смертниками, так как братья К.И. и К.Н. содержались по одному, а Б.А и К.Э. — вдвоем. Я ставил печатную машинку на нары, раскладывал на постелях документы, и мы начинали работать: я спрашивал, они отвечали, и я печатал протокол.

Единственным моментом за все полгода моей работы с ними, который с большой оговоркой можно отнести к разряду эксцессов, было обстоятельство, имевшее место в самом начале моих визитов.

Я сидел за машинкой, Б.А. — рядом. Ходивший по камере К.Э. остановился у меня за спиной, долго молчал, затем произнес: «А по голове… Терять-то нечего…» Я обернулся. Глаз не увидел (лампочка была позади его) и сказал первое, что пришло в голову: «Больше, чем мне…»

Насколько уместной была тогда та моя фраза, я понял только оказавшись сам в статусе смертника. К.Э. в тот момент уже знал истинную цену жизни, за возможность снова «просто посидеть под яблоней» готов был отдать многое. Я — нет. И решись он в тот момент совершить что-то против меня, еще не понимавшего толком, что такое просто жить, он тем самым лишал бы последней надежды остаться в живых (по акту помилования) и самого себя. Выставлял бы свое, уже неистовое, желание жить против индеферентного моего — терял бы в результате этого в тысячу крат больше, чем я, даже не подозревавший в тот момент о подлинной ценности того, чего лишаюсь.

Этот эпизод мы обсудили в тот же день. «Хотел посмотреть, — сказал он, — как поведешься». И я видел — действительно просто проверял мою реакцию.

Таким образом за полгода моих визитов к ним этот случай был единственной имевшей место меж нами неловкостью. В остальном же наши отношения носили вполне доверительный и даже взаимовыгодный характер.

Так лично для них, пребывающих в ожидании: расстреляют — не расстреляют, изолированных от всего и вся, мои посещения были некоторым решением таких вопросов, как информационный голод, дефицит общения, избыток свободного времени и даже просто оперативным решением вопросов быта. Я же был для них и единственным каналом связи с родными — вся их переписка проходила исключительно через меня. Но главное: мои визиты служили им своеобразным ориентиром. «Пока ты будешь приходить ко мне, — высказал мне как-то К.Н., — меня не расстреляют. Значит, я еще нужен как свидетель».

Определенную выгоду от общения с ними получал и я. Она заключалась в удовлетворении моего и профессионального, и чисто обывательского любопытства. Они интересовали меня и как люди, приговоренные к казни — как ведут себя в ожидании расстрела, о чем говорят, о чем думают; и как самые настоящие миллионеры, для которых уже тогда не существовало таких слов, как «невозможно» и «нельзя», которые в те времена «развитого социализма», просто куражась, могли сделать официантку секретарем обкома, лейтенанта — генералом. Для которых ничего не стоило остановиться посреди площади, помыть на глазах у инспектора машину шампанским, а потом его же заставить на коленях извиняться «за превышение своих служебных полномочий».

Не находя в себе, как и всякий живущий, никакого предощущения собственной конечности, они тоже до последней своей минуты ошибочно называли свои предчувствия потусторонней собственно-личностной продолжаемости предчувствием получения благоприятного ответа на свои ходатайства о помиловании от правителей исключительно посюсторонних. И спасения ждал именно от них, друзей-приятелей, «отцов города и городов», о чем свидетельствовали их непрекращавшиеся колебания — дать ли на них изобличающую информацию и отомстить за то, что те, годами питавшиеся из их карманов, когда настал момент истины, впали в амнезию и позволили суду приговорить их к смерти, или все же подождать еще — вдруг о них все же вспомнят и спасут.

О смерти и о том, что будет после нее, они не говорили ни разу. О раскаянии из четверых пытался рассуждать только К.Э., но и он всякий раз оговаривался, оправдывался, что виноват больше не он, а тот, кто устроил мир так, что «самые красивые цветы всегда растут на самом краю бездны».

Будучи по возрасту вдвое старше меня, он пытался что-то объяснить и мне. От чего-то предостеречь. Цитировал совершенно не воспринимаемого мною тогда Клячкина: «Всегда опасны люди, когда мы их не любим», и тут же снабжал меня «надежным» адреском, где мне за полцены отдадут «стечкина».

Иногда я задирал их: украл триста тысяч, пятьсот, миллион, ну, почему не сказать себе «достаточно»? Они отвечали по-разному, но, по сути, все сходились к одному: санки на полгоры не остановишь, это уже вне собственных сил летящего. Я слушал, но верить, что человек может дойти до такой степени безволия, отказывался.

Для того, чтобы коснуться еще одного нюанса, необходимо на минуту вернуться в первый год моего студенчества.

У друга был день рождения. Приятели, все спортсмены, к алкоголю совершенно непривыкшие, мгновенно захмелели. Я сидел напротив сокурсника и минут десять пристально следил за тем, как он, комично шевеля бровями и губами, безуспешно пытался произнести тост. Кода же меня попросили подняться, я с удивлением обнаружил, что и сам едва стою на ногах. Не притронувшись к спиртному, я был пьян. Сознание оставалось ясным, но координация движений была нарушена, язык заплетался, а на трамвайной остановке друзьям пришлось втаскивать меня в вагон за руки. Минут через двадцать я вышел из трамвая совершенно трезвым. Друзья решили, что в тот вечер я просто «ломал комедию». Я же посчитал, что все наоборот — кто-то разыграл меня, подмешал мне спиртное в крюшон.

Однако в последующем это опьянение без употребления алкоголя я испытал на себе еще несколько раз. Я заметил, что эффект этот является результатом лично моего непроизвольного самовнушения. Пристально всматриваясь и вслушиваясь в пьяного человека, я силой своего воображения как бы вхожу в обличье этого пьяного и начинаю ощущать себя как бы им.

Захмелеть непроизвольно, разобравшись во всем механизме, я больше не мог, потому никакого значения этой особенности своего организма не придавал.

И вот, несколько лет спустя, я сидел в камере у К.Н. и, задав ему вопрос и пристально вслушиваясь в то, что он начал рассказывать, вдруг ощутил прилив страха. Возникло как будто ничем не спровоцированное чувство, что меня больше не выпустят, что мне придется остаться в этой камере вместе с К.Н. навсегда. Не допечатав предложения, я бросил работу и застучал в дверь.

Потом это повторилось еще, потом — еще. Ни с того, ни с сего возникала вдруг мысль, что все, на этот раз уж точно, хоть застучись, и не подойдут, и не откроют.

Никакой клаустрофобией я никогда не страдал. И я отмахивался — переутомление. «С утра до вечера без движения: табачный чад и цифры, цифры: количество сделок и сколов — размеры, даты, караты: у кого угодно мозги воспалятся.» Я делал небольшой перерыв и снова заставлял себя сесть за машинку. Однако мысль не исчезала, страх не отвязывался и, в конце концов, я все же терял терпение и, чтобы снова доказать невесть кому, что все это просто наваждение, поднимался, вызывал охрану и уходил.

Анализируя тогда же природу этих страхов, я заключил, что причина их в том же самом — чрезмерная концентрация моего внимания на человеке, с которым контактирую. То есть, работая со смертниками, внимательнее, чем требуется, вслушиваясь в их голоса, всматриваясь в их лица, вчувствываясь в их переживания, рисуя воображением описываемую ситуацию, я из слушателя превращаюсь в действующее лицо описываемых обстоятельств, в того, с кем это происходит на самом деле. Снова, как и в случае с пьяными, «влезаю в их шкуру», «попадаю на волну звучания» и начинаю чувствовать наиболее громко звучащие в них переживания.

Из всего этого следовало, что моя боязнь остаться под замком навсегда — это всего лишь страхи моих смертников. Это не я боюсь остаться под замком, а они. А лично моя проблема заключается только в том, что я снова позволил себе слишком глубоко вникать в состояние тех, с кем общаюсь — теперь допрашиваемых «бриллиантщиков».

Случайного ничего нет. Понимая это теперь, предполагаю, что с теми безотчетными приливами страха остаться в камере навсегда (пожизненно) каким-то образом был связан и вот этот, на первый взгляд отстоящий совсем в стороне от темы эпизод.

Выдавленный как-то в очередной раз из камеры страхом я зашел в гостиницу, бросил пишущую машинку и вышел в город. На улице была моя любимая, всегда успокаивающая погода — морось с крупными хлопьями снега. Я брел без цели, но оказался возле Успенского собора. Ничего не желал, ничего не запрещал, и ноги привели по ступеням вверх, под арку, в храм. Впервые в жизни.

Никто не прогнал. Шла служба. Людей было немного. Сухо и тепло. Мерцание свечей. После удушья и обреченности камеры, где, хотя и очень виновные и совершенно чужие, люди ждали часа своего умерщвления, контраст был разительный. Неделями собранное в пружину сознание вдруг разжалось.

На следующий день я пришел в храм уже осознанно. Поздно вечером. Хотелось. Попал на службу, посвященную какому-то большому празднику. В этот раз было и людно, и торжественно, но тоже хорошо. Все сияло и пело. Пело с клиросов, пело с балконов напротив солеи. Притираясь к чужому празднику, загнусавило что-то и во мне.

В этот момент распахнулись Царские врата, и из них, неся образа и хоругви, стал выходить клир. Хоры запели еще величественнее. Увлекаемое всеобщей радостью что-то во мне тоже бестолково заелозило, тоже собралось было «в горняя», вдогон за всеми, затрепыхалось, растопырилось и вдруг пресеклось.

Это был какой-то молоденький чтец ли, дьякон ли. С хоругвью в руках, в стихаре, в мелькающих из-под ризы на каждый его шаг кроссовках фирмы «Адидас». «Адидасы» в те годы можно было увидеть в основном на тех, кто торговал на рынках мандаринами, занимался фарцовкой. Моими же убеждениями в то время были кличи: «Наши люди в булочную на такси не ездят».

Я протолкался к выходу и ушел. Шел по улице и ерничал над собой за то, что снова, словно ребенок, чуть было не попался на игру «очередных ряженных», «очередной балаган» чуть было не принял за что-то подлинное.

Размеры истинной своей наивности, истинной глупости тогдашней своей реакции на эти кроссовки причетника я осознал годы спустя. А тогда, в порыве своего невежества и максимализма, я перепутал богово с Богом, христово — с Христом, внешнее и второстепенное — с сущностью.

Почему и для чего я был допущен тогда Им к работе с приговоренными к смерти и даже более того — в сами камеры «смертников» в нарушение всех существовавших тогда законов и норм, сегодня тоже понятно и очевидно. Это было одно из последних предупреждений приостановиться, оглянуться, отказаться от ложных ориентиров; и чем-то вроде приготовления к предстоящему испытанию, проявлением Его милосердия и благости, ведь попади я сам в камеру «смертника» без этой предварительной подготовки, прямо «с улицы», я бы не выжил. Мои «бриллиантщики-смертники», кричавшие мне во все мои глаза и уши своим затравленным и поведением, и видом, и предупредительными советами, и страхом несвободы — не воспринятые мною лазари из Евангелия от Луки (Лука 16:19).

← Предыдущая глава | Следующая глава →

Первая часть книги

Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4

Вторая часть книги

– Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12

Он нашёл меня в камере смертника / Глава пятая: 3 комментария

      1. Скажите, будет ли продолжение после 12главы или уже здесь есть все главы? Очень интересное свидетельство!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *